Джонни яблочное зернышко

В ту раннюю пору, когда только начиналось освоение Дикого Запада, лесорубам, охотникам и прочим людям приходилось туго. Жизнь была грубая, и шутки людей бывали грубоваты. Они хвастались силой и хитростью. А вот Джонни Яблочное Зернышко, про которого мы собираемся вам рассказать, был совсем другим человеком.

Он вообще не был силачом и гигантом или, как говорили про Майка Финка, полукрокодилом-полуконем. Нет, это был тихий, скромный человек, который, однако, совершил великие дела.

Он никого не убивал - ни зверей, ни индейцев, как, к сожалению, делали многие. Совсем напротив, он дружил и с теми и с другими. И все-таки не похож он был на других людей не этим. А страстной любовью к яблокам! Он считал, что все новые земли на Западе надо покрыть яблоневыми садами, чтобы, когда новые поселенцы хлынут на эти земли, они сразу могли бы отведать яблок.

Когда Джонни только начал разводить яблоневые сады, никто не придал этому никакого значения. Никто и не догадывался, какое великое дело он затеял.

Во время сбора фруктов, когда фермеры выжимали яблочный сок и готовили сидр, Джонни был тут как тут. Само собой, яблочных зернышек тогда повсюду валялось множество. И Джонни собирал их все в большой кожаный мешок.

Взвалив мешок на плечо, Джонни шагал через лес на Запад. А когда встречал славную, ровную полянку, сажал яблочные зернышки в землю.

Вскоре все росчисти в лесу и полянки на расстоянии двух дней пути от дома Джонни покрылись молодыми яблоньками. Джонни аккуратно посещал свои яблоневые плантации, нянчился с новыми всходами, пересаживал их, поливал, окучивал- словом, делал все, что надо.

Вскоре Джонни приходилось топать через заросли уже целую неделю, прежде чем он добирался до последнего своего сада. А потом ему пришлось шагать целых две недели, пока он не обнаружил в штате Огайо открытую равнину, которую никто еще не успел ничем засадить.

Так год за годом Джонни спешил с мешком яблочных зернышек за спиной из Пенсильвании в Огайо, а оттуда дальше в Индиану.

- Только б хватило у меня силенок, - говорил Джонни, - и тогда прекрасные, душистые сады покроют всю страну!

Случалось, путешествия Джонни сильно затягивались, ему приходилось уходить все дальше и дальше, а мешок за плечами был маловат, чтобы вместить все семена, какие ему требовались.

И однажды, когда ему предстояло насадить особенно большую плантацию, Джонни взял две индейских лодки - каноэ, связал их крепко-накрепко, потом наполнил доверху яблочными зернышками и спустил на воду в реку Огайо. Он погнал свой драгоценный груз через штат Индиана в поисках подходящей земли для яблоневого сада в краю великих лесов.

Еще в самое первое свое яблочное путешествие Джонни сделал несколько важных открытий. Вообще-то он терпеть не мог таскать с собой лишние вещи. К примеру, он считал лишним брать с собой и шляпу, и котелок для супа. И решил обойтись без шляпы, а вместо нее, когда надо, прикрывать голову котелком. Потом сделал открытие, что и котелок - излишняя роскошь, К чему котелок, когда он может совсем не готовить, а собирать дикие ягоды и плоды, орехи и прочие дары леса?

Он сроду не убил ни одного зверя, так что котелок, чтобы варить мясо, ему был не нужен.

Котелок-то не нужен, а вот шляпа была все-таки нужна. И особенно козырек, чтобы прикрывать глаза от солнца.

И тогда Джонни сделал новое открытие. Он смастерил себе из картона чашку. Но чашку - совсем как спортивную шапочку для бейсбола. Только козырек у нее получился слишком большой и сильно выдавался вперед.

Эти чашки, или шапочки, не стоили Джонни ни гроша, потому что люди дарили ему старые картонные коробки бесплатно, и он в любую минуту мог сделать себе новую, если старая износилась.

И остальная одежда не стоила Джонни ни гроша. Он подбирал мешок из-под сахара и проделывал в нем дырки для головы и для рук. Эти сахарные мешки служили ему и рубашкой, и штанами одновременно. К тому же Джонни всегда ходил босиком, даже в самую ветреную погоду.

Конечно, вы скажете, что было слишком опасно ходить босиком по лесу, в котором водились ядовитые змеи. В те времена, когда первые фермеры-пионеры расчищали от леса новые земли для своих посадок, они чего только ни придумывали от змей! Даже привязывали к пяткам пучки соломы. Но Джонни Яблочное Зернышко это не понравилось. Он не обращал никакого внимания на змей, а змеи - на него.

Ну конечно, простыней Джонни тоже не признавал. Если ему случалось переночевать в чьей-нибудь хижине, он ложился прямо на пол. А когда спал в лесу, свертывался клубочком, словно кролик или лиса. И никогда не простужался.

Однажды выдалась особенно холодная ночь, и Джонни решил устроить себе постель в пустом дупле. Он залез в него поглубже и уж было совсем заснул, как вдруг понял, что забрался без приглашения в зимнюю медвежью берлогу. Стараясь не потревожить медведицу с медвежонком, Джонни вылез поскорее наружу.

Не подумайте, что Джонни испугался. Просто с животными он обращался так же деликатно, как с людьми. И особенно с детьми. Детей он очень любил.

Единственное, что Джонни всегда таскал с собой - кроме мешка с яблочными зернышками, разумеется, - это большой куль с детскими подарками. Он заходил в каждую хижину и, запустив руку поглубже в свой куль, выуживал оттуда разноцветные коленкоровые ленты для девочек и стеклянные шарики для мальчиков.

Джонни не любил, когда на фронтире возникали ссоры между индейцами и пионерами, отнимавшими у индейцев хорошую землю. Джонни не понимал, зачем отнимать у других землю. Он считал, что лучше всюду, где можно, сажать яблоневые сады. Поэтому он никогда не ссорился с индейцами. И они часто приглашали Джонни к себе в гости.

Прошли годы. Вдоль яблоневых садов Джонни протянулись поля фермеров. Девственных лесов больше не осталось. А Джонни все продолжал идти на Запад. Тут и там он говорил всем, как прекрасны яблоневые сады, произносил пламенные речи, и фермеры, когда у них случались деньги, покупали у него яблони. А Джонни нужны были деньги не для чего-нибудь, а для животных. Каждую осень он собирал отбившихся от стада, от стаи, от табуна коров, собак и лошадей, а потом платил фермерам, чтобы они давали этим тварям приют в суровые зимние месяцы.

Если вам придется когда-нибудь путешествовать по штатам Огайо или Индиана, вам, может быть, посчастливится увидеть яблоневые сады, посаженные самим Джонни Яблочное Зернышко.

Джон Генри

Джон Генри еще под стол пешком ходил, а уже молоток крепко в руках держал. Он вечно болтался под ногами у взрослых, которые работали молотком и гвоздями, и стоило ему найти гвоздь, хоть ржавый, хоть целый, он тут же вколачивал его в стену своей хижины. Можно даже сказать, Джон рос с молотком в руках.

Отец и мать Джона были рабами, как и все прочие негры в Америке. Но когда в 1865 году кончилась гражданская война и президент Авраам Линкольн подписал освобождение негров из рабства, Джон Генри оставил плантацию и занялся металлоломом.

Он бил и резал старое железо, оставшееся после гражданской войны, чтобы его снова могли пустить в дело. Его железо шло на новые молотки, молоты и стальные буры, а также на рельсы для железной дороги.

Поначалу Джон Генри работал молотом весом в двадцать фунтов (Фунт - мера веса, примерно 400 г). Возмужав, он уже закидывал через левое плечо молот весом в тридцать фунтов. Потом стал гнуть и ломать старое железо молотом в сорок фунтов. И наконец кромсал его молотом-великаном в семьдесят фунтов.

Пройдя всю эту науку, Джон Генри решил заняться делом поинтереснее. Ему захотелось теперь пустить в ход один из новых молотов, сделанных из старого железа, которое он гнул и ломал.

Он мечтал заколачивать этим молотом костыли в шпалы, чтобы надежнее держались рельсы, сделанные из железа, которое он крошил.

И Джон Генри пошел работать на железную дорогу. Вскоре он один мог выполнять работу целой бригады железнодорожных рабочих. Пока бригада вбивала костыли в левый рельс, он успевал покончить с правым рельсом. У него было два помощника, чтобы подавать костыли, и еще два, чтобы бегать за едой.

Однажды Джон Генри сказал своему главному, который руководил всей работой, чтобы тот дал передышку бригаде. Мол, он сам справится с обоими рельсами.

Джон взял в каждую руку по молоту весом в десять фунтов и пошел между рельсами по шпалам.

Слева направо, справа налево взлетали через плечо его молоты, описывая сверкающую дугу. Удар – и костыль вогнан в шпалы. Еще удар, еще один костыль вошел в шпалу.

Весь день бригада глядела, как Джон Генри работает, и любовалась, и радовалась. Вот это мужчина, говорили они один другому. Настоящий мужчина!

Что и говорить, Джон Генри был лучшим железнодорожным рабочим на всем Юге, а если по справедливости, то и во всей стране. Размахивать молотом было его любимым занятием еще с детства.

Размахивая, он пел. Молот со свистом разрезал воздух, и в такт ему звенели слова песни. А-аа! – отзывалась шляпка костыля, когда Джон ударял по ней молотом. А-ах! – крякал Джон, опуская с размаху молот.

Нету такого молота – а-а! В наших горах – а-ах! Нету такого молота – а-а! В наших горах – а-ах! Нету такого молота – а-а! Поющего, как мой – о-ой!

Все, кто работали вместе с Джоном, очень гордились им, а потому печаль легла им на сердце, когда они услыхали его новую песню. Начиналась она так:

Бери мой молот – оо!

А кончалась:

Ну, я пошел – оо!

Ему стало известно, что в других местах найдется более трудная и важная работа для его молота.

К тому времени всю страну исчертили железные дороги. Когда их строили, всюду, где можно, старались сократить путь. Так, вместо того чтобы строить дорогу через гору или вокруг горы, ее теперь проводили напрямик сквозь гору по тоннелю.

Обычно, чтобы пробить в твердой скале тоннель, устраивали взрыв. Но сначала молотобойцы молотами с помощью стальных буров прорубали в скале шурф – дыру, а потом уже в эту дыру закладывали взрывчатку или динамит.

Самый длинный тоннель прокладывали тогда на железной дороге между Чесапиком и Огайо.

– Вот где стоит поработать! – решил Джон Генри. – Я свободен, и сил у меня хоть отбавляй, – радовался он, когда пробирался горами в Западную Виргинию, где строился этот знаменитый тоннель Биг-Бенд между Чесапикским заливом и штатом Огайо, или, как тогда говорили, – Ч. и О. – Такая работка как раз по мне.

Он шел и пел, и его густой бас наполнял бездонные каньоны, отражаясь от их стен громким эхом:

Мой молот поет, поет.
И белая сталь поет, поет.
Пробью я дыру, да, ребята.
Большую дыру, дыру.
Пробью я дыру,
Большую дыру, дыру.

Джон Генри не сомневался, что пробьет своим молотом с помощью стального бура в неприступной скале большую дыру.

Когда Джон Генри дошел до Биг-Бенда, главный строитель лишь глянул на великана-негра и на его мускулы и протянул ему молот восьми фунтов.

– Не годится мне восьмифунтовый молот, – сказал Джон Генри. – Если ты хочешь, чтобы я пробурил дыру, дай мне молот побольше и позволь выбрать для него рукоятку, какую я люблю, – сказал Джон.

Тогда главный подал Джону Генри десятифунтовый молот и целую груду рукояток на выбор. Джон Генри выбрал из них самую тонкую и подстрогал ее еще потоньше. Ему нужна была рукоятка крепкая, но гибкая, чтобы гнулась, но не ломалась, когда он будет ударять молотом по стальному буру.

Но достаточно ли она гибка, решил проверить Джон и, насадив молот на рукоятку, поднял его и так держал в вытянутой руке, пока тяжелый молот на гибкой рукоятке не склонился до земли. Вот тогда Джон Генри остался доволен.

– И чтобы шейкер был у меня высший класс! – сказал еще Джон Генри.

Шейкером называли рабочего, который раскачивал и поворачивал в дыре стальной бур. Острый конец бура должен был все время пританцовывать, откалывая кусочек за кусочком твердую породу, а не стоять на месте, иначе его совсем заклинило бы.

Главный окинул всех глазом и выбрал среди белых рабочих великана ростом почти с Джона Генри.

– А ну-ка, Малютка Билл, – сказал ему главный, – ступай с буром в обнимку за Джоном Генри в тоннель. Тебе выпала честь быть его шейкером!

Что ж, Малютка Билл готов был поработать шейкером у такого славного молотобойца. Он рассказал Джону Генри, как собирались вручную пробить этот великий тоннель. В те времена никто еще не знал, что такое буровая машина.

Сразу две бригады принялись за дело с противоположных концов горы. Впереди шли молотобойцы, вонзая в твердую породу острие стального бура. Они пробивали дыру, в которую потом закладывали динамит и взрывали скалу. Получался узкий тоннель – «главный». Потом бурили пол «главного» тоннеля и динамитом расширяли его до нужных размеров, чтобы через тоннель мог пройти поезд.

Железнодорожная компания «Ч. и О.» очень спешила со строительством великого тоннеля Биг-Бенд, потому-то и начали пробивать гору сразу с двух концов. Обе бригады должны были встретиться в середине горы.

Малютка Билл сказал Джону Генри, что прокладка тоннеля – работа тяжелая. От керосиновых баков, освещающих путь, такой чад, что нечем дышать. А пыль! И от взрывов и от крошащейся породы под острием бура.

Но Джон Генри только посмеивался на все это, продолжая ползком пробираться вперед по «главному» и вгрызаясь все глубже в скалу.

Шутки ради Джон Генри придумал даже новые слова для своей песни:

Мой бедный помощник, мне жаль его.
Мой бедный помощник, мне жаль его.
Мой бедный помощник, мне жаль его.
Каждый день, каждый день уносит одного.

Они прошли уже почти весь «главный» тоннель. Малютка Билл обеими руками держал бур, сверлящий скалу под ударами Джона Генри. И под ритм ударов Джон Генри продолжал петь:

Скалы и горы нависли над нами,
Скалы и горы нависли над нами,
Каждый день, каждый день
Здесь один погребен.

А с другой стороны горы к стене посредине тоннеля приникли бурильщики из встречной бригады и затаив дыхание слушали, как рокочет, разносится густой бас Джона Генри.

Мой друг-молот поет, как алмаз.
Мой друг-молот рассыпается серебром.
Мой друг-молот блестит, словно золото.

Джон Генри был счастлив как никогда.

– У кого самый точный удар по головке бура? У Джона Генри! – гордился и хвастал Малютка Билл. – Кто глубже всех сверлит дыры в скале? Джон Генри! Кто быстрей всех работает молотом? Джон Генри, Джон Генри!

Каждый из тысячи, кто пробивал великий Биг-Бенд, слышал про Джона Генри. Он был знаком почти всем.

Когда бурильщики выползали из узкого «главного» наружу, спасаясь от очередного взрыва, они, все как один, говорили, что Джон Генри бьет своим молотом до того сильно и быстро, что Малютка Билл не всегда успевает трясти и повертывать стальной бур, и тот, перегреваясь, начинает плавиться.

Малютке Биллу дали совет: запасти дюжину бочек льда, чтобы охлаждать бур. Да что там бочки со льдом, ему приходилось запасать и молоты, чтобы менять их по нескольку раз на день, так как в руках Джона Генри они слишком быстро перегревались и тоже делались мягкими, словно воск.

Когда любопытные зрители подходили к тоннелю, они просто пугались. Им казалось, что вся гора сотрясается до основания и буйный ветер в четком ритме врывается в глубь тоннеля. А что, если это надвигается землетрясение? Однако бурильщики объясняли, что всего-навсего это разносятся удары молота в руках Джона Генри по головке стального бура.

Все, кто работал на великом Биг-Бенде, гордились Джоном Генри. Он делал своим молотом все, что может сделать молотом человек.

И главный строитель тоже гордился им. Он тут же позвал к себе Джона Генри, когда на Биг-Бенд заявился однажды инженер и предложил пустить в ход новую машину – паровой бур. Она работала на пару и могла заменить трех молотобойцев и трех бурильщиков сразу.

Услышав о таком чуде, Джон Генри рассмеялся. Громкие раскаты смеха сотрясли воздух, и теперь настала очередь пугаться тем, кто работал в тоннеле. Они решили, что началось землетрясение, и выскочили из тоннеля наружу, чтобы посмотреть, что случилось. А узнав, что говорит инженер про новую буровую машину, посмеялись вместе с Джоном Генри.

Почему? Да потому, что кто-кто, а они хорошо знали, что Джон Генри может справиться с работой не трех, а четырех бурильщиков, вот как!

Тогда инженер рассердился и вызвал Джона Генри на состязание. Выбрали самую крепкую скалу, которую отовсюду было хорошо видно. Малютка Билл принес лучшие стальные буры, некоторые длиною даже больше двадцати футов. Собралось много народу. Пришла и жена Джона Генри – Полли Энн – в нарядном голубом платье.

Джон Генри потребовал двадцатифунтовый молот. Он привязал к его рукоятке бант и запел:

Человек – только человек.
Но если мне не одолеть
Твой паровой бур,
Пусть я умру с молотом в руке.

Главный поставил Джона Генри по правую сторону горы, а инженера с его паровым буром – по левую. Потом вскинул ружье и выстрелил. Состязание началось.

Двадцатифунтовый молот описывал дугу вверх, за плечо, потом, со свистом разрезая воздух, снова вниз – бум! – по головке стального бура И снова вверх, сверкая словно комета, через плечо, за спину и снова вниз. Вверх – вниз, вверх – вниз. Джон Генри работал и пел:

Мой молот звенит, звенит,
А сталь поет, поет.
Я выбью в скале дыру, дыру.
Эгей, ребята, в скале дыру,
Я выбью в скале дыру.

Но паровой бур от него не отставал. Рат-а-тат-тат!.. – гремела машина. Пш-ш-ш-ш... – шипел пар, скрывая от глаз и скалу, и машину. Никто поначалу даже не мог разобрать из-за пара, кипит работа или стоит, крошится скала или нет. Однако Малютка Билл знал свое дело и, когда нужно, менял короткий бур на более длинный, потому что дыра в скале все углублялась под могучими ударами Джона Генри. А потом все увидели, что инженер тоже меняет наконечники бура, выбирая все длинней и длинней. Его машина уже продолбила в скале дыру глубиною в двенадцать дюймов. Ну, а Джон Генри? Нет, пока он продолбил скалу лишь на десять дюймов. Лишь на десять!

Но он не унывал, дружище Джон Генри. Он бил молотом и пел.

Бил и пел. Он бил молотом все утро без передышки и пел, обрывая песню лишь для того, чтобы кликнуть свою жену Полли Энн. И она тут же выплескивала ведро холодной воды Джону Генри на спину, чтобы ему стало прохладней и веселее работать.

В полдень Джон Генри увидел, что паровой бур просверлил скалу глубиною на десять футов. А сколько сделал сам Джон Генри? Ах, всего девять!

Ну и что ж тут такого? Джон не волновался, он сел спокойно обедать и съел все, что принесла ему Полли Энн. Но он ни слова не говорил и больше не пел. Он глубоко задумался.

После обеда состязание продолжалось. Джон Генри стал подгонять свой молот. И шейкер стал работать быстрей. Джон Генри попросил своих друзей-молотобойцев петь его любимую песню – песнь молота.

– Только пойте быстрей! – попросил он. – Как можно быстрей!

И они запели, а Джону Генри оставалось только подхватывать – а-ах!

...такого молота – а-а! В наших горах – а-ах! Нету такого молота – а-а! Поющего, как мой – о-ой!

Медленно, но верно Джон Генри стал постепенно нагонять паровой бур. Когда же спустился вечер и близился конец состязания, Малютка Билл взял самый длинный свой бур. Обе дыры в скале были тогда глубиною по девятнадцать футов. Джон Генри сильно устал. Даже пот перестал лить с него градом, он весь высох, а дыхание из его груди вырывалось со свистом, словно пар из бурильной машины.

Но что там говорить, машина тоже устала. Она стучала, и гремела, и дрожала, и шаталась. Без хлопков и ударов она уже не работала.

Когда Джон Генри из последних сил занес над головой свой молот, молотобойцы, стоявшие с ним рядом, услышали его осипший глухой голос:

Я выбью в скале дыру, дыру.
Эгей, ребята, в скале дыру,
Я выбью в скале дыру.

И он выбил дыру. Главный дал выстрел из своего ружья, чтобы сказать всем, что состязание окончено. И тогда все увидели, что Джон Генри пробуравил дыру в скале глубиной ровно в двадцать футов. А паровой бур всего в девятнадцать с половиной.

Победил Джон Генри!

Но не успел главный объявить победителя, как усталое тело Джона Генри приникло к земле.

– Человек – только человек, – прошептал он и умер.

Джон Генри. Вот это был Человек!

Дж.Ф. Суса

Подобные люди могут сказать, что и про змею по имени Суса, страстно любившую музыку, тоже все враки. Однако дядюшка Джерри, живший на берегу Килдаган-Крик, что возле Суитуотера в штате Техас, клянется, что это чистая правда. А уж он-то знает, потому как первым повстречался с этой змеей.

Так-то оно так, только надо помнить, что кой-кто считал, будто дядюшка Джерри вообще немного того… Он, видите ли, не захотел продать свою захудалую ферму даже после засушливого лета, когда погиб весь урожай, а знай твердил, что вот-вот польют проливные дожди. Все продали свои фермы и подались в Калифорнию. Все, кроме тех, кто остался, конечно. А старик Джерри ни с места. Целые дни просиживал на веранде и наигрывал на губной гармонике.

— Дурака он валяет со своей гармоникой, — ворчали соседи.

Однако все признавали, что играет он отменно.

И вот в один жаркий вечер уже ближе к закату солнца дядюшка Джерри устроил настоящий концерт для своих двух тощеньких цыплят да двух-трех костлявых коров, что остались от всего стада. Вообще-то он больше всего любил бодрые ритмы марша, особенно «Звезды и полосы» в исполнении знаменитого дирижера и композитора Джона Филиппа Сусы. Так вот, наигрывал он эту мелодию на губной гармонике, как вдруг увидел у своих ног большущую гремучую змею с черным ромбом на спине, свившуюся кольцом. Дядюшка Джерри чуть не проглотил от испуга свою гармонику, но взял себя в руки и продолжал играть, ибо это показалось ему всего благоразумнее.

Он сыграл все, что знал, с начала и до конца и с конца до начала. И вот, когда он заиграл снова «Звезды и полосы», он заметил, что змее этот мотив особенно понравился и она стала раскачиваться в такт музыке.

Дядюшка Джерри играл, пока совсем не выдохся. Уже и солнце зашло, и луна давно светила над головой. Наконец он сдался.

— Все, теперь можешь укусить меня, — сказал он змее. — Если тебе так уж хочется. Провалиться мне на этом месте, если я стану тебя и дальше развлекать!

Змея кивнула, точно поняла его, и казалась очень довольной. Потом слегка пошумела своими погремушками, будто аплодировала, и уползла прочь.

Так и повелось с того дня: как только дядюшка Джерри выйдет на веранду со своей гармоникой, змея тут как тут.

Слушает и раскачивается в такт музыке, а глазки так и блестят от удовольствия. Вскоре дядюшка Джерри до того полюбил эту змею, что для нее готов был исполнять эти «Звезды и полосы» без конца. И решил даже назвать ее в честь самого композитора Дж.Ф. Сусой. Недели через две Суса научилась в такт шуметь погремушками, так что получался очень славный дуэт.

А дни текли, жара делалась все нестерпимее, засуха все страшней, и все считали, что дядюшка Джерри совсем из ума выжил, раз не бросает свою ферму и не едет в какое-нибудь другое место. Какой там, не только не едет, а знай себе наигрывает на гармонике для Сусы, а она слушает и хлопает хвостом и погремушками в такт музыке.

Но однажды вечером Суса не пришла на концерт. И на другой, и на третий день тоже. Дядюшку Джерри это так потрясло, что он утратил всякий интерес к музыке. Его концерты день ото дня становились все короче, короче, пока, наконец, он не забросил совсем свою гармонику и сидел теперь молча и ждал, когда вернется Дж.Ф. Суса.

К июлю Килдаган-Крик совсем пересох. У коров и цыплят дядюшки Джерри в горле тоже пересохло, и они стояли, высунув язык. Наконец, 10 июля в небе стали собираться тяжелые темные тучи. Начал накрапывать дождь. Он лил пять недель подряд без передышки. Когда дождь кончился, Килдаган-Крик оказался полным воды, и все, что дядюшка Джерри посадил, взошло и созрело на его поле раньше, чем он успел прополоть. Тут уж люди стали говорить, что, пожалуй, они были не правы, что дядюшка Джерри очень даже в своем уме. Вот только эти его разговоры про ручную змею…

Как-то вскоре после дождя к дядюшке Джерри пришел сосед и попросил разрешения пасти своих коров на его земле. За это он предложил дядюшке Джерри щедро заплатить, и дядюшка Джерри согласился. Он впряг в старый фургон двух своих кляч и прокатил соседа по всем угодьям, чтобы тот выбрал для выгона лучшее место. А сам все поглядывал, не покажется ли где его музыкальная змея.

Так они и тряслись с соседом в старом скрипучем шарабане, как вдруг слух дядюшки Джерри уловил знакомые звуки, точно дробь барабана в ритме марша. Неслись они с вершины ближайшего холма. Дядюшка Джерри закричал:

— Тпру!

Лошади остановились, и он мигом соскочил на землю. Вверх в гору он так спешил, что сердце его готово было выпрыгнуть из груди, ногам было за ним не угнаться.

Вершину горы венчала большая плоская скала. И на этой плоской площадке кругом расположилось дюжины три гремучек с темными ромбами на спине. А в центре, с горящими глазами, с гордо поднятой головой, восседала сама Дж.Ф. Суса. Она размахивала хвостом, словно дирижерской палочкой, и выбивала ритм марша «Звезды и полосы», а остальные гремучки ей подыгрывали своими погремушками.

Именно в это утро дядюшка Джерри случайно прихватил с собой в кармане гармонику. Тут он ее вытащил и стал играть. Суса оглянулась, приподнялась на кончике хвоста и чуть не обмерла от счастья. Так они вместе и играли — дядюшка Джерри на губной гармонике, а Суса, дирижируя змеиным оркестром, — пока не взошла луна. Сосед-фермер терпеть не мог змей и поспешил убраться восвояси. Дома он всем стал рассказывать, что дядюшка Джерри совсем того… еще хуже, чем они думали. И змеи того… взбесились все, так что он советует соседям-фермерам немедленно распродаться и уезжать куда глаза глядят.

Кроме дядюшки Джерри, все так и поступили. А он остался со своими тучными коровами, и зеленеющими посевами, и пухленькими курочками. И каждый вечер ближе к заходу солнца поднимался на гору играть на гармонике в сопровождении змеиного оркестра. То были самые счастливые часы в его жизни. И в жизни Дж.Ф. Сусы тоже.

Эти золотые денечки давно миновали, но большая плоская скала все еще стоит на вершине горы, и, как говорит молва, иногда летом по ночам туда приползают змеи, рассаживаются кружком и выбивают погремушками ритм марша «Звезды и полосы». Змея, которая в самом центре, так стара, что даже отрастила бороду. Суса это или нет, никто вам точно не скажет. Но если вы любите марши, поезжайте на Килдаган-Крик, и услышите, как они играют.

Два лишних

Один вермонтец перегонял кленовый сок на сахар и, когда дело было сделано, вернул хозяину его котел. Хозяин подал на вермонтца жалобу, что тот испортил его котел.

Защищаясь в суде, вермонтец привел три довода:

— Во-первых, я вернул котел совершенно целым и невредимым. Во-вторых, он был уже с трещиной, когда я брал его. А в-третьих, я его вообще никогда в жизни не брал.

Так какой же довод лишний?

Гризли Гэс и его Ассистент

В штате Вайоминг тоже водились на редкость смышленые медведи, о чем рассказывает один охотник на гризли, промышлявший в районе Биг-Уинд-Ривер году примерно в 1885-м. Звали его Гризли Гэс, он сам так называл себя, а стало быть, так оно и было.

Однажды случилось ему повстречаться со старой медведицей. При ней двое медвежат-подростков были. С медведицей Гэс по-свойски обошелся, а медвежат в свой лагерь привел. Во-первых, на потеху, а во-вторых, на пользу, на что-нибудь они во всяком случае сгодятся, решил он. Вообще-то Гэс не был таким уж любителем животных, и когда медвежата подросли и один стал проказить — к примеру, срывал с веревки чистые рубахи Гэса и валял по земле или запускал лапу в его ящики с продуктами, — что ж, Гэс терпеть не стал, крупно поговорил с медведем, и они расстались.

А второй медвежонок был совсем иного нрава. С ним легко было ладить, к тому же он оказался первоклассным студентом и на лету схватывал все, чему его учил Гэс. Года не прошло, как он научился вбивать столбы для охотничьей палатки. Гэс ставил столб, мазал его сверху салом, на сало, само собой, садилась муха, медведь ее — хлоп! — лапой, и столб входил в землю. Вот это помощник!

Гэс так и прозвал его «Мой Ассистент».

И хотя Ассистент был медведем-гризли, Гэсу удалось сделать из него помощника даже в охоте на самих гризли.

К двум годам Ассистент ростом сравнялся с бизоном-десятилетком. Гэс объездил верхом на этом гризли берега Биг-Уинд-Ривер, и вдвоем они недурно поохотились.

Однако наилучшим помощником Ассистент оказался в роли стряпухи. Как он готовил, когда они с Гэсом разбивали охотничий лагерь! Эту науку, правда, он постиг не сразу. Гэсу пришлось с ним повозиться, но потом Ассистент смекнул, что деваться некуда, Гэс готовить не любит и, если он не хочет умереть с голоду, придется готовить самому. Так вот и научился.

Начинал Ассистент с того, что вбивал столбы для палатки, потом спешил за дровами, чтобы развести в лагере костер. Дрова он складывал аккуратненько, крест-накрест, а сверху набрасывал еще сухих веточек на растопку. В спичках нужды не было, он и без них умел обходиться. И вот как. Железной крышкой от походного чайника Гэса Ассистент соскабливал с копченой грудинки немножко сала. При виде сала у него всегда начинало сосать под ложечкой, и он принимался лизать его. Но это только разжигало его аппетит. Покончив с салом, Ассистент переходил к самой крышке. А зубы у Ассистента были крепче точильного камня, и тут же начинали сыпаться искры. Ну, а уж что бывает, когда искра упадет на сухую щепу, вы сами знаете. И костер полыхал!

Вот теперь наступала пора подумать, из чего же готовить? Но это было проще простого, потому как Гризли Гэс и Ассистент место для лагеря выбирали всегда у воды. Так что Ассистенту оставалось только спуститься к реке, войти в воду по пояс и ждать, покуда толстенькая, сверкающая форель сама не натолкнется на него в полуденной дреме.

Один взмах медвежьей лапы, и форели можно было ни о чем больше не беспокоиться в этой жизни. Ассистент живехонько разделывал рыбку и отправлял ее прямо на шипящую сковороду.

С таким прекрасным Ассистентом жизнь у Гризли Гэса была не жизнь, а сказка. За лишнюю работенку он Ассистенту, само собой, не платил. Честно говоря, он вообще ничего ему не платил. Так и протекали их дни беззаботно и счастливо, пока не забрели они в места, где водились гризли-гиганты.

Тут Ассистент стал проявлять беспокойство. Почему? Трудно сказать точно. То ли он боялся, что его родственнички ополчатся против него за то, что он помогал Гэсу охотиться на гризли, то ли его глодала мысль, что, уйди он от Гэса к своим родным гризли, ему бы не приходилось так трудиться.

И вот в один прекрасный вечер, когда Ассистент окончательно расклеился и все у него из лап валилось, он промазал и бросил выуженную рыбку мимо сковороды. На другой вечер случилось то же самое, нет, даже хуже — форель вместо сковороды шлепнулась Гризли Гэсу прямо на усы.

Светопреставление! Больше всего на свете Гэс ненавидел запах рыбы. Когда случилось такое, у Гэса в глазах потемнело от ярости. Он вскочил, схватил крышку железного чайника и запустил ею в Ассистента. Метил в голову, вот негодяй, да, к счастью, промахнулся. Крышка проехалась медведю по морде и снесла ряд зубов с одной стороны.

Ассистент ничего на это не сказал. Собственно, единственное, чему он так и не научился у своего хозяина, — это говорить. Он даже не рассердился, только стал проявлять еще большее беспокойство, все поглядывал на север, где возвышались высокие горы, и ворчал на особый манер, что означало «большие медведи там за горами».

А Гэс был только рад: что ж, значит, большая охота не за горами! Отчаянный малый был этот Гризли Гэс. Надвигались сумерки, но Гэса это не остановило, ему не терпелось помчаться в горы верхом на Ассистенте и подстрелить парочку или тройку могучих гризли, чтобы прибавить их шкуры к своей коллекции. В те далекие времена медвежьи шубы ценились высоко, и одеяла медвежьи тоже. На этом Гризли Гэс и разбогател. А денежки он любил почти так же, как крепкий табак, чтоб сорока села ему на хвост, а пчела на нос!

Итак, вскочил Гэс верхом на Ассистента, и они понеслись в горы. Они достигли вершины, когда уже светила лука. Гэс соскользнул тихонько на землю и хотел незаметно подкрасться к спящим гризли. Но Ассистент ждать его не стал, а побежал дальше. Тогда Гэс — за ним. Он увидел своего ручного гризли, только когда перевалил через хребет: тот дрался с двумя огромными гризли в серебристых шубах. Стоя на задних лапах, медведи отвешивали друг другу тумаки и затрещины, а рев стоял — хоть уши затыкай. Гэс присел, чтобы полюбоваться на захватывающую картину, как вдруг ему ударило в голову, что у его любимого Ассистента ведь не хватает зубов с левой стороны. Ах, чтоб руки у него тогда отнялись, это же он сам оставил своего верного помощника наполовину безоружным! Да еще против двух таких великанов!

Нет, не такой человек был Гризли Гэс, чтобы добровольно отступиться от ручного медведя, которого он к тому же обучил разным разностям. Он отломил здоровенный сук и кинулся на драчунов. Махал направо и налево, по ногам, по головам, лишь бы вызволить своего Ассистента из беды.

Медведи лупили и колошматили друг друга, Гэс только поспевал за ними. Бедного Ассистента при этом он клял и ругал на чем свет стоит за то, что тот сам ввязался в драку. В конце концов Ассистент не выдержал и, повернувшись, затрусил вперевалочку вниз с холма по направлению к лагерю. Гэс вздохнул с облегчением и припустил за ним.

Он быстро нагнал Ассистента и хотел прыгнуть на него верхом, чтобы на обратном пути сделать маленькую передышку. Однако Ассистент был то ли очень расстроен, то ли слишком взволнован, но только он вдруг принялся носиться кругами как бешеный. Белены, что ли, объелся? Разок-другой Гэс осадил его своей дубинкой, пока, наконец, не удалось ему вскочить на медведя верхом и направить его к дому.

«Ну, — думал Гэс, — теперь он наконец успокоится в знакомой обстановке». Но не тут-то было. Даже к палатке медведь не пожелал подойти — уперся, и все тут. Только приблизился, как тут же бочком, бочком в сторону — и ну опять носиться кругами по лесу!

«А может, я переусердствовал, надо бы помягче?» — пожалел Гэс.

Он потрепал медведя по лохматой, посеребренной голове и сказал ему пару ласковых слов. Не помогло. «Ну тогда я тебя вымотаю, чтоб потишал!» — и Гэс снова дал шпоры медведю и, подбадривая дубинкой, стал гонять его.

Они кружили по лесу всю ночь. Медведь все норовил забраться поглубже в лес, а Гэс каждый раз направлял его назад к лагерю.

Над горным кряжем вдали уже,занимался день, когда они в очередной раз выехали из лесу. Завидев палатку, медведь опять оробел и хотел было сделать новый круг, да только сил не хватило, вымотался, язык чуть не до земли повесил. «Все, сдаюсь», — вздохнул он и побрел к палатке. Но на полдороге ноги у него подкосились, и он повалился наземь.

У Гэса кошки на душе заскребли — так жалко ему стало своего мохнатого Ассистента, особенно когда вспомнил, как неделикатно он обошелся с ним совсем недавно, запустив в него железной крышкой чайника. Гэс опустился перед медведем на колени и открыл ему рот, чтобы посмотреть, зажила там ссадина или нет.

Ба! Что он увидел! «Нет, быть не может!» От удивления Гэс подпрыгнул на месте: все зубы до единого во рту у медведя были целехоньки. Стало быть, он приехал в лагерь верхом на диком гризли?! А бедного Ассистента оставил там в горах?..

С тех пор Гризли Гэс бросил охоту на гризли и ушел из тех мест навсегда. Так люди рассказывают, а мы уж с их слов передаем, так что, где правда, где вымысел, судите сами. Знаем только, что Ассистент остался с дикими гризли, и когда обзавелся семьей и у него пошли дети, он научил их прикидываться тупыми, что твой фонарный столб.

Он-то знал: медведя чужая наука до добра не доведет.

«Ни за какие коврижки не соглашайтесь вбивать столбы для палатки, — наставлял он своих медвежат на своем, конечно, медвежьем языке. — Или жарить на сковороде очищенную форель. А пуще всего бойтесь, чтобы кто-нибудь не сел на вас верхом!»